Ромашки

Я хорошо помню все наши свидания с Соней. Особенно чудесной получилась наша последняя прогулка. В тот день стояла прекрасная летняя погода: пышные белоснежные облака, подгоняемые приятно ласкающим ветром, беспрепятственно проносились по нескончаемым просторам голубого неба. Некоторые из них, особенно крупные, порой ненадолго закрывали собой ослепительное полуденное солнце, из-за чего становились похожими на тёмную тучу, ярко сияющую по краям.

Своей безграничной свободой и обилием чудных форм облака неодолимо влекли к себе наше с Соней внимание: мы лежали с ней на лужайке и высказывались об их схожести с чем-либо или кем-либо. Иногда наши мнения не совпадали, и тогда Соня делала в мой адрес безобидные упрёки, что у меня плохое воображение и что я невнимательно наблюдаю. И в самом деле, я больше смотрел на Соню, нежели на небо. Её светло-русые волосы, расстелившиеся по траве, пленительные нежно-розовые губы, обнажённые шея и начало грудей, слегка задравшийся подол платья, и оттого оголившиеся колени, рождали во мне особое приятно волнующее чувство. Но я не смел даже дотронуться до Сони. Всё, что мне оставалось делать – это просто любоваться всей той прелестью, что в этот день пребывала рядом со мной. Особенно прекрасны были её глаза: в их неизведанной глубине я готов был утонуть раз и навсегда.

Вечером, когда ветер понемногу стих, солнце уже готовилось скрыться за горизонт, а небо приняло золотисто-розовые оттенки, мы спустились к озеру. У берега стоял плот из брёвен и досок, и я предложил Соне поплавать на нём. Изначально Соня немножко сопротивлялась, но в итоге я всё же уговорил её. На плоту с одной стороны была приделана скамейка, куда села Соня, я же встал с другой стороны и оттолкнулся лежавшим здесь веслом от берега. Плот, едва ощутимо раскачиваясь, неспешно поплыл по зеркальной глади озера. По Соне было видно, что в ней присутствует лёгкий страх, будто плот вот-вот перевернётся, из-за чего она даже как-то усиленно придерживалась за скамейку. Немного погодя, я бросил греблю и осторожно, чтобы плот не накренился, присел рядом с Соней и мягко обнял её. Вскоре она привыкла и снова стала совершенно спокойной, ну а я, опьянённый нахлынувшим потоком чувств, был безумно счастлив. Она сняла с головы венок из ромашек, которые я собрал специально для неё, и бросила его на воду, после чего опустила свою голову на моё плечо. И вот так, прижавшись друг к другу, отрешённые от всего, словно на свете остались только мы одни, сидели с ней посреди умиротворённого озера в полном молчании, глядя на то, как солнце скрывается из виду и этот дивный вечер необратимо близится к концу. И в этом золоте заходящего солнца под благозвучно льющуюся вечернюю песню птиц я готов был плавать с ней очень долго, вплоть до скончания наших дней. Потом она вдруг подняла голову и посмотрела на меня своими бездонными глазами. Наши губы медленно приблизились друг к другу, и мы сошлись в нежном первом поцелуе. Лёгкая дрожь пронеслась по всему моему телу. Соня тогда и представить себе не могла, что следующим вечером я буду встречаться совсем с другой девушкой, собственно, так же, как и я не представлял себе, что это будет наша последняя совместная прогулка с Соней, и наш первый поцелуй, к моему великому сожалению, будет одним единственным и впредь больше никогда не повторится.

Следующим вечером я отправился на свидание с Викой. Вика, как всегда чрезвычайно пунктуальная, уже сидела за столиком в кафе в томительном ожидании меня. Я подошёл к ней сзади и своими ладонями прикрыл её глаза. Она не стала гадать, а сразу произнесла в наигранном злобном тоне:

– Наконец-то! Ваше величество соизволило снизойти до своих верноподданных!

– Ты как обычно преувеличиваешь, а я как обычно не с пустыми руками, – ответил я и вручил ей одну ромашку.

– О, как это мило, – усмехнулась она.

С Викой я познакомился ещё до знакомства с Соней. Это произошло в тёплый безоблачный день, когда я возвращался домой и увидел, как перед кованым забором одного из домов стояла Вика, уставившись в одну точку, словно поражённая чем-то очень необыкновенным. Я подошёл к ней и устремил свой взгляд в том направлении, куда смотрела она, и увидел чудесную аккуратную клумбу, состоявшую только из одних цветов – ромашек, которые особенно выделялись на фоне ухоженного сочно-зеленого газона.

– Прекрасные цветы, мне они тоже нравятся, – произнёс я.

– Обожаю их, – ответила она, совершенно не изменив выражения своего лица и не отрывая глаз от ромашек.

Тогда я быстренько перелез через забор, добежал до клумбы и оторвал один из цветов, после чего, выбравшись обратно, подарил его Вике. Сначала она посмотрела на меня удивлённо-вопрошающим взглядом, а уже потом на её лице возникла лёгкая улыбка, которая вскоре переросла в звонкий смех. Чуть позже она объяснила мне, что в этом доме живёт не кто иной, как она сама, и что эта ромашковая клумба была выращена её собственными руками. Нам было очень смешно, и на пойманном тогда кураже наши отношения всё ещё продолжали развиваться, хотя, несомненно, приближались к своей скорой неминуемой развязке.

После кафе решили отправиться в один студенческий театр, где знакомая Вики и другие молодые актёры играли в новом варианте спектакля по пьесе одного из писателей-классиков. Вернее, Вика предложила, а я согласился. Но уже во время первого действия горько пожалел о своём решении. Несмотря на то, что в зрительном зале было занято больше половины мест, и большинству из них постановка понравилась, я остался крайне недоволен увиденным, что вызвало небольшой спор между Викой и мной уже по дороге домой.

– Ох, уж эти горе-новаторы! – возмущался я. – Вместо того, чтобы преподносить действительно что-то новое, они неугомонно калечат старое. Неужели они не понимают, что их бесконечные попытки преображения только вредят искусству. Делают его нелепым и чудовищно пошлым.

– Ты слишком категоричен, ребята только делают первые шаги в удивительном мире театра, а первый блин, как говорится, порой выходит комом, так что будь немного снисходителен. И потом, подобные произведения привлекают молодёжь в театры, что в наше время такая редкость.

– Сомневаюсь, что подобные спектакли научат их чему-нибудь полезному. Это их так называемое осовременивание, или изложение на новый лад, это просто тихий невыносимый ужас.

– Сейчас куда ни глянь – везде одна сплошная интерпретация. И спорить об этом бесполезно и глупо.

– Искусство должно созидать, а то что мы с тобой сегодня увидели – это обыкновенная антропофагия.

– Милый мой, ты такой старомодный, но именно это качество в тебе так притягивает, – улыбнулась она. – Оставайся таким всегда.

Я ничего не ответил.

Подобным образом проходили все наши c Викой встречи. В один день мы шли в театр, на другой мчались на какую-то художественную выставку, на третий усаживались поудобнее перед белым полотном кинотеатра в ожидании показа новомодного фильма, афишированного везде и всюду, и довольно часто у нас оставалось двоякое мнение об увиденном. Вика, как мне кажется, была довольна тем, что я повсюду ходил с ней и тем, что нашла во мне хорошего собеседника; для меня же эти встречи были не чем иным, как отличным способом убить время, и всю последнюю неделю я с нетерпением отсчитывал дни до ближайшего воскресенья, когда я снова должен был увидеться с Соней.

Но в субботу ещё до обеда позвонила Вика и сообщила, что родители оставили её совершенно одну на все выходные. Она предупредила меня, чтобы к вечеру я ничего не планировал, и попросила быть у неё дома ровно в восемь. Как она говорила, всё будет так, как ещё не было. Несмотря на то, что я отнёсся к её предупреждению слегка пренебрежительно, интригу во мне, хоть и маленькую, она зажгла: до этого мы всегда встречались с Викой на нейтральной территории, а сейчас она впервые пригласила меня прямо к себе домой.

Когда Вика отворила мне дверь, я встал у порога как вкопанный, даже сказать ничего не мог, словно набрал полный рот воды. На ней было рубиновое короткое облегающее платье, её обычно прямые тёмные волосы завивались в обвораживающие кудри, чарующе выглядели подведённые со слегка удлинёнными смоляными ресницами глаза и сладко манили к себе покрытые нежно-бежевым блеском губы – Вика в этот вечер особенно сияла всей прелестью своих юных лет.

– Пойдём, – сказала она и повела меня за собой на второй этаж.

Когда мы прошли в её комнату, я снова остолбенел. Окно было занавешено алыми бархатными шторами, и комната освещалась лишь повсюду расставленными пылающими разноцветными свечами. С подоконника раздавалась тихая приятная музыка, а посреди комнаты стоял покрытый пунцовой скатертью круглый стол, на котором были расставлены две декоративные свечи, стоявшие на невысоких стеклянных подсвечниках, два пустых бокала под красное бургундское вино, чья бутылка стояла здесь же рядом, и две порционные тарелки, выложенные красочным салатом из клубники с рукколой, смешанным, как я понял позже по вкусу, с нарезанным сыром Пармезан и бальзамическим уксусом.

– От тебя всё равно не дождёшься, поэтому я взяла всю инициативу на себя, – улыбнулась она.

Музыка, нежно ласкающая слух, вместе с выпитой бутылкой вина тогда, когда достаточно было одного бокала, чтобы охмелеть, окончательно одурманили наш разум: в нас осталось только одно-единственное желание – безумное желание телесного упоения друг другом, которое достигло своего апогея во время медленного танца, в котором мы закружились совсем ненадолго. Наши тела были близки как никогда, и когда мы взглянули друг другу в глаза, то увидели как они сияют: как у малышей, которые получили давно желанную игрушку. Мы уже просто не могли удержаться от поцелуя, и в следующий миг наши губы сошлись. Я прислонил её к стене и крепко обхватил за поясницу, Вика выгнулась всем своим станом на меня и тут же, прервав поцелуй, с небольшой силой оттолкнув от себя, вырвалась из моего объятья и, взяв меня за руку, медленно повела к обсыпанной лепестками роз постели.

Вика и Соня были совершенно разными: это касалось не только внешности, но и характера, манеры поведения и общения с людьми. Бывали похожие случаи, где Соня без каких-либо возражений спокойно соглашалась, а Вика решительно и бесповоротно была против, и ничто на свете не могло бы убедить её в обратном. К тому же, на каждое слово Сони приходилось по три слова Вики, не говоря уже о том, что даже одно слово вытащить из Сони было дело сложным. Горячая и страстная Вика была абсолютным антиподом прохладной и скромной Сони. Но несмотря на этот холод, на скрытность и отдалённость Сони от окружающих людей, именно с ней моё сердце билось так, как не билось ни с одной девушкой на свете – оно пылало. Пылало так, словно маленькое солнце рождалось во мне, и солнечное тепло и радость, царившие в ясный безмятежный день, передавались и мне, из-за чего я начинал смотреть на этот мир, на который смотрю обычно безнадёжно-печальным взглядом, совершенно иначе. И пока Соня была рядом со мной, никакая хмурая погода, пусть даже шёл сильный ливень, не смогла бы погасить во мне свечение этого маленького, но жаркого солнца. И я был уверен, что то же самое чувствовала и она. Но продолжая тему о различии двух девушек, справедливости ради стоит отметить, что одна схожая черта у них всё же была: им обеим нравились одни и те же цветы – ромашки.

Проснулся я оттого, что Вика тёрлась своим носиком о мою щеку, и когда я открыл глаза, она с улыбкой произнесла:

– Ну ты и соня.

И я в то же мгновение вспомнил, что сегодня я должен встретиться с Соней.

– А который час? – спросил я.

– Почти двенадцать, – ответила она.

Я встал и начал вспешке одеваться. Вика присела на кровати и спросила:

– Ты что? Уже уходишь?

– Да. Мне надо идти, – ответил я.

– Но куда? Может, хотя бы позавтракаешь?

– Нет. Я и так уже опаздываю.

Вика ненадолго замолчала. Я уже закончил одеваться, пристегнул последнюю пуговицу на рубашке, когда она сказала:

– Когда ты спал, я... Вообщем, на твой телефон пришло сообщение, я решила прочесть. Там ничего такого не было – просто реклама. Но потом я зашла в сообщения и, знаешь, увидела там твою переписку с некой «Любимой». Скажи, ты к ней идёшь, да?

– А тебя разве не учили, что читать чужие письма нельзя? – ответил я вопросом на вопрос и, не дожидаясь её ответа, направился к выходу.

– Если ты сейчас уйдёшь, то можешь не возвращаться. Можешь забыть меня, слышишь?! – крикнула она мне вслед.

В этом её последнем крике было столько боли, обиды и отчаяния одновременно, что наверняка, после того как я ушёл, она бросилась в подушку и ещё долго рыдала. Но сам для себя я к этому времени уже твёрдо решил, что хочу быть только с одной девушкой, и эта девушка – Соня.

Когда я вышел, всё небо было окутано беспросветным серым полотном, и вовсю шёл холодный проливной дождь. Я выскочил под него и, вытащив телефон из кармана, прямо на ходу начал набирать номер Сони, но на звонок она не ответила. «Опять куда-то ушла и оставила телефон дома. Что за дурацкая привычка?» – рассерженно подумал я. Чуть позже я отправил ей сообщение, что задерживаюсь и что буду только в шесть. На ближайший рейс электрички я уже всё равно опаздывал, а следующий был только через четыре часа, так что я как раз успевал зайти домой – надо было принять душ, переодеться и что-нибудь перекусить.

Без пяти минут шесть я соскочил на станции вокзала, и ещё тогда подумал, что было бы совсем неплохо, если бы Соня меня встретила. Но ни на платформе, ни на самом вокзале – нигде её не было.

Этот уютный провинциальный городок за последние месяцы твёрдо вошёл в мою жизнь. Он словно стал моим вторым домом. Я любил его за тихие и сонные улицы, за улыбающихся людей, казалось, тут даже солнце светило иначе – ярче и добрее, и конечно же, я любил его за Соню. Я с умилением вспоминал нашу первую встречу с Соней. Тогда ещё была зима, и шёл редкий пушистый белый снег. Я был в этом городе по делам, связанным с моей работой, так же приехал на электричке, и когда вышел из вагона, увидел её. На ней была бежевая пуховая куртка почти до колен, джинсовые брюки были заправлены в сапоги, а из-под вязаной белой шапки распускались до плеч светлые волосы. Она вышла из соседнего вагона с женской сумочкой на правом плече и небольшим сапфировым чемоданом в левой руке. По тому, как она шла – маленькими шагами, и чуть наклонившись на один бок – было видно, что чемодан довольно увесист. Я подбежал к ней и предложил свою помощь, Соня вежливо отказалась. Но я был настойчив. Я встал перед ней и, улыбнувшись, сказал: «Я же не отстану». Через минуту я уже шёл вместе с ней с тем самым сапфировым чемоданом в одной руке и пускал шутки про содержимое внутри. И всю дорогу я шёл и что-то ей рассказывал, она лишь изредка отвечала и всё больше улыбалась. Так, мы даже не заметили, как очень скоро дошли до её дома. Она забрала свой чемодан из моих рук и уже собиралась уходить, когда я спросил, не сможем ли мы встретиться ещё раз. И с тех пор я каждое воскресенье, пережив долгое недельное томление, садился на электричку и ехал прочь от всей будничной суеты, забыв про все проблемы, туда, где ждала меня девушка, к которой я испытывал особенные нежные чувства. Чувства, которые с каждой неделей становились лишь сильнее, и, кажется, для них не существовало никаких границ. Вскоре я дошёл до её дома, но Сони там не было. Оказывается, она всё-таки пошла встречать меня на вокзал, хотя раньше никогда этого не делала. Но пошла ещё днём, когда я даже не собирался ехать. Телефон она, конечно, с собой не взяла. И когда я не приехал, наверняка расстроенная, обидевшись на меня и на дождь, здесь тоже прошёл сильный ливень, насквозь промокшая, пошагала обратно домой. По пути надо было перейти очень оживлённую трассу. Она была довольно опасной, каждый год на ней случались несчастные происшествия. И на этот раз сбили Соню. Сильный дождь, разочаровавший её я и, как оказалось потом, пьяный водитель – всё это вдруг скопилось в один момент и вылилось в одну ужасную трагедию. Но она была ещё жива. Лежала без сознания одна в реанимации, и я, добившись с трудом к ней прохода, зашёл к ней виновато тихо, даже не представляя себе, что делать дальше и как вообще быть.

Я присел возле неё, мягко сжав её руку в своей, и даже не заметил, как из моих глаз посыпались горькие слёзы. Я начал отчаянно звать её, умолял проснуться, повторял её имя, клялся в любви, но всё было напрасно. Она продолжала лежать, сохраняя умиротворённый вид, будто рядом никого не было и ничего не происходило. Несмотря на забинтованную голову и болезненную бледность лица, она была прекрасна. Словно спящая принцесса, ожидавшая своего принца, который вот-вот придёт, нежно коснётся её губ, и она проснётся. Но ей не суждено было проснуться – на следующий день, так и не придя в сознание, Соня скончалась.

Много времени прошло с тех пор. И сейчас, встречая на улице молодую влюблённую пару, я невольно вспоминаю те годы: себя, Соню, Вику, и пытаюсь представить, что было бы, если бы я в ту субботу не пошёл к Вике, и Соня осталась бы жива. Смогли бы мы продолжить то чудесное, волшебное, что начали вместе? Но, к сожалению, история не терпит сослагательного наклонения. Я не знаю, что было бы, но я точно знаю одно – если раньше мне нравились ромашки, то теперь я их просто терпеть не мог. Теперь, когда я их видел, что-то тяжёлое, грустное, ужасное взрывалось во мне, и сердце очень больно сжималось в груди.

2012

Тӥ пукиськоды Миндэр Левлэн нимлыко вотэсбамаз.

e-mail: levminder@gmail.com